Календарь

«    Сентябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930



  Популярное





» » 2.Осипов. От верующего к пастырю церкви

    2.Осипов. От верующего к пастырю церкви

    2-07-2009 10:42 - duluman - Атеизм | Просмотров:

    КАК Я СТАЛ ВЕРУЮЩИМ И ПАСТЫРЕМ ЦЕРКВИ.

    НЕМНОГО О ДЕТСТВЕ И ЮНОСТИ

     

    Как я стал верующим человеком и пастырем церкви? Как веровал, жил и работал, будучи пастырем и богословом? И, наконец, как пришел к сознанию необходимости уйти из церкви, порвать с ней?

    Биографические данные лучше всего могут осветить жизненный путь человека, становление и развитие его мировоззрения.

    Я не из кастовой духовной семьи. И в этом мое счастье. Семейное воспитание в обстановке духовной касты так калечит людей, что только редкие из них оказываются способными избавиться от напускаемого подобным воспитанием духовного тумана. Не знаю, сумел ли бы я совершить подвиг преодоления кастовости.

    Родился я в 1911 году в городе Таллине (тогда он назывался Ревелем) в семье служащего местного отделения Госбанка. Мать была дочерью морского офицера. Дед, из великоустюжских крестьян, после многолетней службы матросом пробился в офицеры и много лет проработал в Ревельском порту. Поэтому и мое раннее детство было связано с Балтикой. Позже отца переводили то в Сухуми, то в Оренбург.

    Во время гражданской войны почти все мои родственники погибли от голода, тифа и других бед. В 1922 году жизнь привела остатки семьи на родину отца, в Иваново. Здесь семья распалась, и мать со мной и бабушкой вернулась в родной ей Таллин.

    Так начался “заграничный” период моей жизни. Мне было тогда одиннадцать лет.

    Эстония была в то время буржуазной, “независимой” (только не от засилья иностранного капитала) республикой.

    Жили мы нелегко. Поначалу всей семьей, втроем, клеили на дому папиросные коробки для фабрики “Лаферм”. Потом мать стала работать корректором в газете, прирабатывала шитьем. Зарабатывала мало, еле концы с концами сводили.

    7

     

    Я учился, а летом каждый год старался подработать на ботинки, на одежду: монтерствовал, малярил, рекламы на улицах раздавал, мячи на теннисных кортах подавал, на побегушках в редакции был, газеты по киоскам развозил, “собственным корреспондентом” работал, туристов в качестве гида водил.

    Как у всякого мальчишки, а позже юноши, были и у меня свои мечты. Всегда любил я естествознание. Собирал коллекции жуков и окаменелостей. Мечтал геологом стать.

    Очень любил еще и историю. Много читал и собирал книги. Рано потянуло писать стихи.

    Влекло меня все время к коллективу, к общественной работе. Был я в пионерах, потом эта организация у нас закрылась. В скауты пошел. Но они из ведения Христианского союза молодых людей (так называемая ИМКА – международная, финансируемая из США юношеская организация) перешли под руководство русской монархической эмиграции (генерал Байов). Покинув по совету матери, отрицательно относившейся к эмигрантской политической возне, скаутскую организацию, пытался сам себе создать общественную работу – школьный журнал на стеклографе печатал, в юношескую труппу записался, на курсах выразительного чтения работал.

    А душа просила чего-то большего. И жила в ней тоска по родному, русскому... Хотя и эстонскую землю тоже полюбил крепко.

    А между тем и скауты, и школа, и газеты, и все окружающее учили антисоветчине. Мальчишкой был. Многому верил. Стишки пописывал, нередко с антисоветским оттенком. А сам делам людей советских мысленно аплодировал, гордился ими, как “нашими”, “своими”... О Советском Союзе жадно читал... И осуждал с чужого голоса... И тянулся собственным сердцем... Метался.

    8

     

    КАК СКЛАДЫВАЛАСЬ МОЯ ВЕРА

     

    “Закон божий” преподавали нам в школе. Дома о вере слышал немного. Бабушка и мать принадлежали к тем людям, о которых говорят, что они имеют бытовую веру. В церковь ходили, но фанатичками никогда не были. Бабушка была из кронштадтских портних. Проучившись всего полтора года в школе, она стала женой офицера, попала в общество дворян и баронов, но и там сумела завоевать всеобщее уважение. Много читала, была жадна до знаний, очень добра и справедлива. О вере все слова дедовы повторяла: “Хочешь веру не растерять – держись подальше от духовенства!”

    В скаутах нас пытались, что называется, “натаскать” в религиозном духе. Даже сборы назначали к службе в соборе, а оттуда уже вели куда-либо. Но я научился к обедне приходить не раньше чем к “Отче наш...” Особых религиозных чувств во мне в то время не было. Верил, но и думал. Естествознание, которое я любил, учило скорее неверию, хотя учительница по этому Предмету и была усердной церковницей. Помню, пришел я как-то из школы домой и заявил матери:

    – А человек-то не богом сотворен, а от обезьяны произошел. Это научный факт!

    Мать шуткой ответила:

    – Ну, знаешь! Может быть, твоя мать и обезьяна, а моя нет!

    Так и жил. И что из меня вышло бы, не знаю. И естественник во мне шевелился, и поэт. Но жизнь поставила надо мной неожиданный опыт, пути ее совершили непредвиденный зигзаг...

    Было это в 1928 году. Я учился в предпоследнем классе гимназии. В этом году в Таллине возникли религиозно-философские кружки так называемого Русского студенческого христианского движения (РСХД). Это была эмигрантская организация, имевшая центр в Париже и тесно связанная с Парижским эмигрантским богословским институтом. Финансировалась она из США американскими международными молодежными организациями ИМКА и ИВКА и Всемирной христианской студенческой федерацией.

    9

     

    Хотя организация и называлась студенческой, двери ее были призывно открыты для людей всех возрастов и любого образовательного ценза. Вошли в один из таких кружков и некоторые мои соученики. Пригласили и меня. Вне коллектива я всегда чувствовал себя одиноко и скверно. Пошел. Настороженно, но пошел.

    В кружке было много молодого задора, интереса к России. Было дружно и весело. И я чувствовал, как все во мне встрепенулось. Обрадовался и возможности работать, и возможности изучать родное, русское. И тоска по родине, и тоска по коллективу, как мне показалось, нашла свой выход. Вскоре я стал одним из лидеров молодежного кружка, за дружный коллектив получившего прозвище “чудесного”.

    Собирались сначала на частных квартирах, а потом РСХД получило помещение в обширных подвалах таллинского Александро-Невского собора.

    Не следует думать, что в кружках мы занимались только вопросами религии и церкви. Вопросы истории, литературы, проблемы естествознания, этики – все интересовало нас. Но руководители наши следили за нами внимательно и направляли всю работу так, что любой вопрос связывался с религией. В результате у нас вырабатывалось убеждение, что религия, бог и вера в него – альфа и омега всего бытия, пронизывающие самую жизнь и все ее проявления. Париж снабжал нас с американской помощью литературой, где рядом с чисто религиозными вопросами подвергались критике и противоположные религии мировоззрения, постоянно внушалась мысль о низменности, “животности” материализма. Много писалось и о России, но о России якобы мученической, оплевываемой, растоптанной извергами во плоти, которые зверски губят все доброе и ведут страну к нищете и гибели... О России, отброшенной коммунизмом с путей прогресса и знания чуть ли не в эпоху первобытной дикости... И так изо дня в день...

    Изо дня в день учили нас ненавидеть все нерелигиозное, считать, что “без бога ни до порога”, что только в боге – жизнь, реальный прогресс, будущее и счастье как России, так и всего человеческого рода, что без религии немыслима самая мораль.

    10

     

    Говорили убедительно. Говорили люди, которые всеми вокруг превозносились как самые передовые, умные и глубокие. Говорили профессора (Вышеславцев, Зандер, Зеньковский и другие), философы (Бердяев, Арсеньев, Ильин), “пастыри” (Четвериков, Богоявленский), писатели, художники. Об этом же писали, твердили книги, газеты, радио, взывали ораторы с кафедр и амвонов. И тем не менее антисоветчика из меня не вышло. Вывезенный из Советского Союза в одиннадцатилетнем возрасте, я не мог его позабыть.

    В РСХД я нередко бунтарил, проявлял “розовые” тенденции. Но религия на много лет определила мое мировоззрение. Я стал убежденным православным верующим человеком. При этом верующим не по неясному влечению чувств, а в силу усвоенных в тот период, как мне казалось, неопровержимых и единственно правильных знаний.

    Некоторая начитанность, любознательность, широкий круг интересов и склонность к обобщениям и анализу скоро позволили мне усвоить и общий круг богословских знаний, и я стал, как говорили, довольно интересным докладчиком. В 1929 году летом, как участник II съезда РСХД в Прибалтике, в Печерском монастыре, я был избран секретарем съезда и даже выпустил книгу о нем (“У родных святынь”), впрочем, без имени автора. Еще до этого, с 1926 года, печатался изредка в газетах и журналах (стихотворения), и потому за мной теперь установилась “слава” не только оратора, но и писателя 1.

    1 С 1926 по 1940 год, за таллинский период моей жизни, мной было напечатано до 65 статей, рассказов и стихотворений в русской и эстонской периодической печати и 10 книжек и брошюр отдельными изданиями, в том числе книга стихотворений, пьеса для юношества, описание путешествия на Старый Валаам в Финляндию и несколько богословских работ.

    11

     

    Все это обратило на меня внимание нашего руководителя протоиерея И. Я. Богоявленского, магистра богословия, церковного писателя (и, несомненно, очень умного, хотя и фанатически верующего человека), эмигранта из Гатчины, бывшего одно время до революции сотрудником известного мракобеса Иоанна Кронштадтского.

     

    “НУЖНА НАМ ДОБРАЯ СМЕНА...”

     

    Однажды после заседания кружка Богоявленский предложил мне остаться “для серьезной беседы”. И сказал:

    – Видишь ли, Шуренька! Мы стареем, а дело церкви должно жить. Нужна нам добрая смена. И вот благотворительное общество “Помощь бедным” при нашем соборе решило учредить при православном отделении богословского факультета Тартуского университета стипендию для одного русского студента. Что бы ты сказал, если бы я предложил ее тебе? Ты еще гимназии не кончил. Время подумать есть. Ты мне сейчас ответа не давай, а думать – думай крепко...

    Долго беседовал он после этого со мной о высоких задачах пастырства. Утешать. Отирать слезы. Помогать людям находить выходы из тупиков жизни. Поддерживать отчаивающихся. Давать внутренний стержень, зарождая в людях желание жить и бороться за лучшее, за правду. Утверждать высокие идеалы. Быть глашатаем высшей силы на грешной земле, замученной злобою и сатанинскими кознями...

    Домой я шел в полном смятении мыслей. Так неожиданно было для меня это предложение. Ведь ни разу до этого не приходила мне в голову подобная мысль. Мое религиозное мировоззрение укрепилось и четко оформилось. Но себя я мысленно видел лишь честным человеком и добрым христианином, способным осуществлять высокие идеалы добродетели только на светском поприще. И лишь колебался, какой путь мне избрать: естествоиспытателя, геолога или же попытать силы на литературном поприще.

    12

     

    И вот передо мной открывают еще один путь. Путь, о котором я никогда не думал.

    Дома я все рассказал матери. Мать ответила мне:

    – Я не хочу, чтобы ты потом упрекал меня в том, что я тебя на что-то подтолкнула. Жить и работать тебе – ты и решай!.. На деньги не зарься. Я еще могу работать и постараюсь в меру сил моих помочь тебе в ыбиться в жизнь, какой бы путь ты себе ни избрал. Думай об основном: по сердцу ли тебе будет этот путь... Я буду здесь молчать... Слишком много я знаю матерей, определявших путь жизни своих детей вопреки их воле и стремлениям. А дети потом только проклинали их за испорченную жизнь.

    Спасибо матери за это! Сейчас, на развалинах своих заблуждений, я повторяю это. Спасибо! За свой выбор пути жизни человек должен отвечать сам! Я много ошибался, но мнение о правильности действий матери в то время во мне не поколебалось ни разу. Так думаю и сейчас!.. В своем выборе, в своей сложной судьбе я не виню никого... Сам пошел!

    Так жизнь поставила меня перед выбором, который должен был решить мою судьбу. И я начал думать. При всей своей юношеской неопытности, горячности (а мне шел восемнадцатый год), мечтательности я думал до головной боли... Взвешивал, примерялся, спорил сам с собой... И теперь уже жадно и даже несколько настороженно присматривался ко всему касающемуся церкви и духовенства.

    Что меня привлекало в этом предложении?

    С самых ранних лет, когда я только начал размышлять, мне всегда хотелось прожить жизнь с пользой, ярко, нужным и небесполезным для общества человеком. И вот здесь, в церкви, я видел возможность помогать людям, утешать и поддерживать их, учить добру. Все что касалось религии, я принимал с открытым сердцем, без рассуждений. Казалось, какой золотой фонд добра теснится на страницах религиозных книг. Хороших слов и мудрых мыслей в них встречалось немало. Так что с этой стороны убеждать меня не приходилось.

    13

     

    Жизнь показала мне к этому времени немало теневых своих сторон. Видел я семьи, изгоняемые из квартир за неуплату квартплаты, нищих, проституток. Видел “рынок рабов”, как в буржуазной Эстонии называли черную биржу по найму малолетних пастухов и рабочих на хутора “серых баронов” – кулаков. И сам я в поисках заработка чуть было не стал таким “рабом”. Знал борьбу за кусок хлеба, за подошвы на ботинках, за заплаты на штанах. Знал, что в церковь идут с горем, нуждой, скорбью, заботой, страданием. И был убежден, что она поддерживает благотворительность, призывает людей помогать друг другу и сама помогает им. А цену и действенность этой помощи понять и оценить по существу я тогда не умел. Не мог за проповедью примирения с условиями повседневной жизни, примирения с царящими в жизни неравенством и эксплуатацией разглядеть роль церкви как опиума, усыпляющего стремления человека к завоеванию прав на подлинно счастливую, свободную от угнетения и неравенства жизнь, как “духовной сивухи”, в которой человек приучается топить и заглушать пробуждающиеся время от времени в нем протесты против несправедливости и власти немногих над многими, царящих в мире, разделенном на антагонистические классы. Нет, церковь казалась мне тогда подлинным прибежищем “всех тру ж дающихся и обремененных”, “матерью, отирающей слезы всея земли”. И встать в ряды таких “отирателей слез” казалось почетным.

    Там можно было проповедовать, звать к добру, взаимной любви. И к этому я чувствовал в себе способности. Там можно было стать преподавателем “Закона божия”. А перспектива стать учителем мне всегда казалась привлекательной.

    Таковы были те “за”, которые почти сразу же были мною осознаны... Против них разместились мои тогдашние “но”...

    14

     

    О РЯСАХ, БОРОДАХ, ДОЛГОВОЛОСОСТИ

     

    Одним из первых моих “но” были ряса, долговолосость и бородатость как внешние атрибуты священнослужителя. Не удивляйтесь! Ведь я был еще молод. Только начинал примеряться к жизни.

    И вот в глазах моих замельтешила рука'вастая, долгополая, несуразная ряса – одежда со страниц учебника древней истории, нелепая, неудобная, одежда людей, избравших своим уделом безделие. Одежда, в которой нельзя быстро ходить, нельзя работать, нельзя допустить энергичный жест, в которой можно только “пребывать”, “предстоять”, “возглавлять”. Одежда, свидетельствующая только о доведенном до анекдотичности консерватизме, о застое мысли, понятий, привычек, быта.

    А долговолосость и запрет брить бороду!.. Сколько здесь нарочитости, бессмысленного преклонения перед давно изжившими себя обычаями древности. А ведь этим щеголяют, этим искусственно создают себе некий ореол “преподобности”, маску благочестия, лицо церковности, оболочку избранности.

    Я простодушно поделился этими сомнениями со своим духовником. В ответ услышал рассуждения об уважении к традициям, о том, что это “неизбежные принадлежности церковности” в глазах “простого народа”, отражение “вечности церкви” среди быстро меняющихся мод “мира сего”... О том, что не следует отгонять от церкви народ, “простецов”, живущих только привычными обрядами, а не сознанием сущности веры, ломкой хотя бы и явно нелепых, но ставших привычными обычаев, таких, как ряса, длинные волосы, целование рук и т. п.

    Я на все “дакал”. Я не понял тогда, сколько презрения к этим “простецам” было в таком объяснении пастыря-интеллигента, и с грустью примирился ради высокой цели с неизбежным злом. Но должен сознаться, что никогда не полюбил рясы и носил ее только в случаях крайней необходимости.

    15

     

    И в дальнейшем с чувством горечи смотрел на “культ рясы”, созданный в православной церкви, на все эти шелковые, муаровые, бархатные, синие, зеленые, коричневые, с разными отворотами, разных экстрагреческих “крылатых” покроев и фасонов рясы... Особенно в среде архиереев и в самой патриархии насмотрелся я впоследствии на эту игру взрослых, убеленных сединами, казалось бы, обязанных быть умными и мыслящими людей в археологические бимбелюшки... Неловко за маститых старцев становилось. Ведь такими “рясными” вывертами они демонстрировали только всю мелочную, честолюбивую изнанку своих душ.

     



    Другие новости по теме:

  • 5.Осипов. Университеты жизни
  • Осипов. О достоинстве христианства
  • Профессор духовной академии порывает с религией
  • 7.Осипов - Разрыв
  • 3.Психологические факторы религии


    • Комментарии (0):

          Оставить комментарий:

        • Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
          • Ваше Имя:

          • Ваш E-Mail: