Для ответа на поставленный вопрос предлагаем прочитать работу «Царь-голод» академика Алексея Николаевича Баха (1857-1946) – основоположника советской биохимии. Но сначала несколько слов о самом авторе книги. Ещё в 1951 году академик А.И. Опарин писал:

«Две великие идеи всегда освеща­ли жизненный путь А. Н, Баха — борьба за лучшее будущие человече­ства и служение науке. Но до уста­новления советской власти эти две стороны деятельности учёного и ре­волюционера были разобщены меж­ду собой. «Двенадцать лет я пробыл в подполье,— писал в своих воспо­минаниях А. Н. Бах,— и когда я проходил мимо чужой лаборатории и видел пробирки с химическими реактивами, я невольно волновался. Как хотелось мне в эти минуты ра­ботать на пользу науки! Когда я был в подполье, я тосковал по науч­ной работе, а когда сидел в лабора­тории, я грустил об активной обще­ственно-политической работе.

И только Октябрьская революция разрешила мои противоречия, только при Советской власти я смог вдох­новиться в своей научной работе, ибо получил возможность посвятить её социалистическому строитель­ству».

Именно это гармоническое сочета­ние научной и общественной дея­тельности, постоянное стремление не только двигать науку вперёд, но и возможно быстрее использовать результаты научных достижений на благо социалистического строитель­ства и является характерной особен­ностью советского периода творче­ства А. Н. Баха.

Алексей Николаевич Бах родился в небольшом украинском городке Золотоноше в 1857 году. Ещё гимна­зистом (в Киеве) он связался с рево­люционным подпольем, с которым поддерживал тесную связь и после поступления в Киевский университет. В 1878 году в связи с так называе­мыми университетскими “беспоряд­ками” он был административно выслан в Белозерск, где и пробыл в ссылке до 1881 года. По возвра­щении в Киев он вступил в органи­зацию “Народная воля” и, вынужден­ный вскоре перейти на нелегальное положение, продолжал революцион­ную работу в ряде городов царской России. В то время им была напи­сана популярная книга, посвящён­ная изложению экономического уче­ния Карла Маркса. Книжка эта, напечатанная в подпольной типографии книга под названием “Царь-голод”, получила широкое распространение. После разгрома народовольческой организации А. Н. Бах в 1885 году эмигрировал за границу, и в Пари­же, в лаборатории профессора Шютценбергера в Коллеж де Франс, он вновь вернулся к научной работе. Позднее, в 1894 году, А. Н. Бах пе­реехал в Швейцарию, где в окрест­ностях Женевы оборудовал под хи­мическую лабораторию одну из ком­нат занимаемой им квартиры.

В апреле 1917 года, вскоре после того, как в России было свергнуто самодержавие, А. Н. Бах покинул свою тихую лабораторию на берегу Женевского озера и вернулся на родину. Ему было тогда уже 60 лет, но, несмотря на это, он с юношеской энергией начал новый период своей необычайно плодотворной жизни — советский период, который длился почти 30 лет.

В конце 20-х — начале 30-х годов А. Н. Бах принимал активное уча­стие в объединении лучших, передо­вых представителей интеллигенции нашей страны для содействия социалиетическому строительству. С 1934 года, когда химическая обществен­ность Советского Союза объедини­лась во Всесоюзное химическое об­щество имени Д. И. Менделеева, А. Н. Бах был бессменным прези­дентом этого общества.

В знаменательные годы великих сталинских пятилеток Алексей Ни­колаевич живо откликался на важ­нейшие международные и внутрипо­литические события. Он ставил перед советской общественностью ряд актуальных вопросов, направ­ленных на дальнейший расцвет со­ветской науки, на единение совет­ской науки с социалистической прак­тикой. Особенно большое место в публицистических выступлениях уде­лял А. Н. Бах вопросам химизации народного хозяйства страны, пла­нированию советской науки, внедре­нию научных достижений в произ­водство, подготовке высококвалифи­цированных научных кадров.

В 1927 году А. Н. Бах избирается членом ЦИК СССР, а в 1937 году депутатом Верховного Совета СССР первого созыва и в качестве старей­шего депутата открывает первую его сессию.

Огромная общественно-политиче­ская деятельность А. Н. Баха, орга­нически сочетавшаяся с глубочай­шими научными исследованиями, высоко оценена всем советским на­родом. Выражая эту высокую народ­ную оценку научной и общественно-политической деятельности А. Н. Баха, советское правительство на­градило его четырьмя орденами Ленина, орденом Трудового Красно­го Знамени, а в 1945 году А. Н. Ба­ху было присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда.

Научный энтузиазм Алексея Ни­колаевича заражал окружающих и привлекал к нему сердца исследова­телей. Очень скоро после возвраще­ния А. Н. Баха на родину около ма­ститого учёного образовалась груп­па учеников — молодых исследова­телей, с увлечением работавших над развитием его идей и их приложени­ем в практике социалистического строительства.

В Советском Союзе А. Н. Бах уже не учёный-одиночка, ведущий иссле­дования в своей маленькой частной лаборатории: он получает все воз­можности для организации ряда крупнейших, известных всему миру, научных учреждений: Биохимиче­ского института Наркомздрава, Фи­зико-химического института имени Л. Я. Карпова, Института биохимии Академии наук СССР и других. Уже одно перечисление этих учреждений показывает, как широка и разностороння была научная деятельность А. Н. Баха. Многие области физиче­ской и органической химии и биохи­мии обязаны своим расцветом рабо­там А.Н. Баха и его учеников. Но особенно много труда положил А. Н. Бах на создание и развитие в СССР биохимии. Эта область знания была его любимейшим детищем, и ей он посвятил большинство своих много­численных экспериментальных работ.

А.Н. Бах

Царь-голод

“В мире есть царь,
Этот царь беспощаден
Голод - названье ему!”
Некрасов.

Если забыть на время собственные горести и заботы и вглядеться внимательно в окружающую нас жизнь, какою чудовищною и непонятною с первого раза она покажется! Во всем сказывается непонятное противоречие. Одни работают до кровавого пота, – другие ничего не делают; одни голодают и, как мухи, мрут от всяких болезней, – другие живут в роскошных палатах и едят на серебре и золоте; одни горюют и страдают, – другие радуются и веселятся. Рассуждая по-божески, надо бы ожидать, что как раз тому и живется хорошо, кто трудолюбив да бережлив: все у него спорится, все идет ладно. Boт у него и палаты роскошные, и ест он на серебре и на золоте, и пир у него горой. Те же, которые ничего не делают, – те, на реках Вавилонских сидя, горько плачут, потому что, если ты ничего не хочешь делать, если ты – лентяй или пьяница, так пеняй на себя: терпи всякую напасть, потому – сам виноват.

Как будто так должно бы быть и по божеским, и по человеческим законам. Ан не тут-то было. Голодают и холодают, как мухи, мрут от болезней, терпят беды и напасти, скорби и печали как раз те, которые работают до кровавого пота. А те, которые ничего не делают, тем – не жизнь, а масленица. Иной только и умеет, что мотать, а денег у него и куры не клюют. Где же справедливость? Если ты не родился сыном богача, то так и суждено тебе весь твой век маяться. Чуть тебя от земли видно, горе и беда уже подстерегают тебя, подхватят и пойдут мыкать по белу свету. Ты, примерно, крестьянский сын. Тебе минуло четыре…

Что ж это за судьба такая, что ж это за сила неведомая, которая так жестоко командует людьми, играет ими, как щепками, лишает их своей воли? Велика эта сила!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод – названье ему...

Вот это что за сила! Царь-голод орудуете людьми. Но не страшен был бы голод, если бы злые порядки людские не давали ему такой страшной силы. Все горе от людских порядков. Отчего одним хорошо, другим худо, отчего одни роскошествуют, другие пухнут от голода?

Много мук приняла человеческая душа, пока разрешила себе эту задачу, пока дознала, где правда, где кривда в людских порядках.

Об этой правде и кривде людских порядков и поведем теперь речь. Если все нам ясно будет, может быть, легче будет, как людскому горю помочь.

Глава I. Сотрудничество. Разделение труда. Обмен. Товар.

Чтобы легче было понять, в чем суть нынешних порядков, мы начнем издалека. Если мы хотим узнать хорошенько какого-нибудь человека, мы первым долгом расспрашиваем про все житие-бытие его с малолетства... Также вот и весь род человеческий. Если дознаться, как он жил от стародавних времен до нашего времени, как он дошел до теперешнего своего состояния, так для нас сразу многое разъяснится.

В стародавние незапамятные времена весь род людской жил так, как теперь живут в лесах и пещерах, без сел и городов, без дорог и мостов полуголые дикари. Жалкое, прежалкое существо этот дикарь! Силы у него мало, а природного оружия никакого. Природа дала быку рога, волку острые зубы, льву крепкие когти. Все это для зашиты от нападения. А у дикаря что? Только какая-нибудь заостренная палка – вот все его оружие! А жить и дикарю хочется. Приходится пищу добывать, а главное – защищать свою шкуру от врагов – зверей. Понятно, что питаться ему приходится всякой дрянью, не то что какому-нибудь льву или медведю, который каждый день добывает себе на обед быка либо оленя. Что касается врагов, то всякий зверь, который посильнее дикаря, сколько угодно обижает его и даже не стесняется употребить его на обед или ужин. Наш несчастный дикарь только ревмя ревет от таких порядков. Где ему искать помощи и защиты? Конечно, у таких же несчастных дикарей, как и он сам. И вот мало-помалу наши дикари начинают собираться. ...Теперь дикий и оленины покушал и медведя палкой ткнул. Наши дикари мотают себе это на ус, начинают смекать, что всем вместе куда сподручнее дела обделывать: можно и на крупного зверя охотиться, а всяким медведям и волкам такого страху нагнать, чтоб они крепко-накрепко помнили силу человека. Если уж раз засела в голове дикарей мысль о выгоде совместной жизни, они цепко держатся друг за друга, мы видим, что главной причиной жизни обществом, скопом, является нужда и беспомощность, заставляющая людей соединять свои силы, как для добывания себе пищи, так и для защиты от врагов. Такое соединение сил называется сотрудничеством, совместным трудом. Чтобы показать всю выгоду и необходимость сотрудничества, я приведу такой пример:

Нужно перенести с одного места на другое 10 чугунных столбов, весом каждый в 20 пудов. За это дело взялись 10 человек. Если всякий из них возьмет один столб, захочет перенести, то хоть возись над ним весь свой век, он его и с места не сдвинет. А если 10 человек соединять свои силы, возьмутся за один. столб, потом, за другой и так далее, то они живо дело сделают. Такова сила сотрудничества! Итак, мы можем сказать, что нужда и беспомощность соединяют людей и заставляют сотрудничать и жить общинами.

Всякая такая община, чтобы не пропасть, должна заботиться о своей безопасности и о средствах к своему существованию. По мере того, как развивается человеческий ум и увеличивается человеческое знание, всякая община делает все, что может, для обеспечения своего благополучия: она пашет, сеет, разводит скот, собирает плоды и проч. Но не все места на поверхности земли обладают одинаковыми качествами. Поэтому, не все общины могут заниматься одним и тем же трудом. Одной общине попался хороший чернозем – она сеет много хлеба. Другой общине попалось луговое место, она прилегла на скотоводство. Третьей общине попалось болотное место: хлеб у нее плохо родится, но зато в болоте оказалась руда железная, и община стала заниматься кузнечным делом. И так далее. Словом, всякая община норовить заняться тем делом, какое ей всего сподручнее. Что же выходит? У одной общины много хлеба, но она нуждается в топорах и во всяких железных изделиях. А у другой общины много железных изделий, да хлеба мало. Как тут быть? Выходит, и одной общине плохо, и другой плохо. И вот общинники случаем или расспросами доходят друга до друга. Одни объясняют, что у них много хлеба, да железных изделий нет; другие, – что у них всякого железа непочатый угол, да хлеба мало. Само собою, у них выходить обмен. Они обмениваются своим добром и теперь в обеих общинах есть и хлеб, и железные изделия. A раз познакомились, общинники в следующие годы продолжают, обмениваться тем, что сработают, или, как говорится по-ученому, своими продуктами. Когда дело достаточно наладится, наши кузнецы начинают рассуждать так: „Наша болотина – неурожайное для хлеба место, даром только время теряем в работе. Уж лучше бросим хлебопашество и будем одно свое кузнечное дело знать. Что сработаем, выменяем у соседей на хлеб и что нужно. Обеим нашим общинам нужны и хлеб, и железные изделия. Но теперь они условились так, что черноземная община производит один только хлеб, а болотная – одни железные изделия, а потом обмениваются своими продуктами. Таким образом, общины разделили между собой труд – одна занимается одним хлебопашеством, другая только кузнечным делом – устроили разделение труда. Так как всякая подобная община старается заниматься только тем делом, какое ей сподручно, то разделение труда возникает между многими общинами, потом происходит взаимный обмен продуктов. Но и внутри общины тоже должно возникнуть разделение труда. У одного силища страшная, деревья с корнем выворачивает; полевой работник, хоть куда из него. Но заставь его сапоги шить, он такие сошьет, что и показать людям будет стыдно. А другой хилый – косы не поднимет, да зато хорошо сапоги сошьет. Обоим им нужны и хлеб, и сапоги. Но чтобы не маяться без толку пахарю над шилом, а сапожнику – над косой, всякий из них делает одно дело: пахарь сеет хлеб, а сапожник шьет сапоги; затем они обмениваются своими продуктами. Таким образом, они и поделили между собой труд. И вообще, так как всякий человек охотнее берется за такое дело, которое ему по натуре, то в общине непременно происходит разделение труда. Если в общине 30 человек, то из них, примерно, человек 17 будет пахарей, 2 сапожника, 3 портных, 2 кузнеца, 5 плотников, 1 печник. Всякий из них делает одно какое-нибудь дело, но все вместе они приготовляют все, что необходимо для существования общины: хлеб, сапоги и проч. Все члены общины сотрудничают, но труд их разделен: всякий делает одно дело, помня хорошо, что за двумя зайцами погонишься, не поймаешь ни одного. Что разделение труда действительно выгодно, можно видеть из следующего примера. Хороший сапожник сошьет пару сапог в два дня. А если кузнец бросит свое дело и вздумает шить себе сапоги, то он их и в две недели не сошьет. Такая же история будет с сапожником, если он вздумает себе ножи делать. Словом, при разделении труда всякий человек, избравший себе одну какую-нибудь часть, приспосабливается к ней и работает по своей части лучше и скорее, чем такой, у которого двадцать дел на руках.

Разделение труда делает труд более спорым, или, как говорится, увеличивает производительность труда.

Так как при разделении труда всякий производит только какой-нибудь один из всех необходимых ему продуктов, то, само собой разумеется, он должен выменивать свои продукты на те, которых ему не достает. Например, сапожник, который производит одни сапоги, должен выменять их на хлеб, соль, одежду и проч. Так же точно должны поступать и все другие производители. Таким образом, при разделении труда непременно должен существовать обмен продуктов. Всякий производитель для себя лично производит небольшое количество своего продукта. Сапожник, который сошьет 150 пар сапог в год, для себя оставляет, примерно, две пары. Остальные 148 пар он производит для обмена на другие нужные продукты. Эти 148 пар будут уже товаром.

Всякие продукты, которые производятся для обмена (или для продажи), называются товаром.

Итак, выходит, что разделение труда вызывает необходимость обмена и заставляет людей производить продукты для обмена (для продажи), – производить товары. Если вспомнить все сказанное в этой главе, то придем к заключению, что нужда и беспомощность заставляют людей соединяться в общества и прибегать к сотрудничеству. Затем различие местных условий и разнообразие сил и способностей отдельных людей вызывают разделение труда в сотрудничестве, как между отдельными общинами, так и между членами одной и той же общины. Разделение труда в свою очередь вызывает обмен продуктов и производство продуктов для обмена – производство товаров.

Глава 2. Ценности товаров

Мы уже знаем, что разделение труда непременно вызывает обмен товаров. Спрашивается теперь, как узнать, сколько одного товара надо отдать за другой.

Возьмем для начала, нарочно, самый простой пример. Сапожник хочет обменять у ткача пару сапог на холст. Сколько он должен получить холста за свои сапоги? Конечно, сапожник норовит получить как можно больше холста, а ткач норовит отдать как можно меньше за сапоги. На чем же они сойдутся? Если сапожник запросит за свои сапоги чересчур много холста, напр. 40 аршин, то ткач, наверное, скажет ему: «Иш-ты! сапоги сработал в два дня, а с меня 40 аршин холста загнул! Того не понимает, неразумная башка, что я над холстом-то этим 4 дня работал!» Если же они сойдутся? Если сапожник запросит за свои сапоги лишь 10 аршин холста, то и сапожник ему скажет: «Тоже ведь мастак! Я над сапогами 2 дня спину гнул, а ты свои 10 аршин холста за один день соткал! Нет, брат, жирно будет получить сапоги за 10 аршин холста. Пропорция не выходит!». Но так как сапожнику очень нужен холст на штаны, а ткач давно уже босиком бегает, последние сапожки износил, то надо же как-нибудь столковаться. Вот ткач и говорит сапожнику: «Слушай, брат, ты свои сапоги работал два дня. Ладно. Так и получи с меня теперь столько холста, сколько я сработал в два дня. Вот тебе 20 аршин холста. Это будет как раз в пропорцию: ни тебе обидно, ни мне». На том и порешили. Мы видим, что ткач и сапожник должны были ценить товары по тому времени, какое каждый из них затратил на производство товаров.

Конечно, не всякий сапожник знает, сколько времени нужно ткачу, чтобы сработать аршин холста; да и не всякий ткач знает, сколько времени шьют сапоги: ведь не может же всякий мастеровой знать все ремесла. Но если раз-другой наш сапожник и ткач не сумеют высчитать, сколько товару кому придется, то, в конце концов, они все-таки будут ценить свои товары по количеству времени, которое нужно, чтобы сработать их. Выйдет это вот как. Положим, что сапожники стали бы обманывать ткачей и за каждую пару сапог брать с них не 20 аршин холста, а 25 аршин. Ремесло сапожника, стало быть, было бы выгоднее ремесла ткача; сапожники жили бы себе припеваючи, а ткачи день и ночь гнули бы спину над работой. Всякий человек ищет, где лучше, и поэтому многие ткачи стали бы учить своих ребят сапожному ремеслу, и через несколько лет развелось бы столько сапожников, что некому было бы скупать сапоги, которые они наготовят. Волей-неволей, лишь бы сбыть товар, сапожники друг перед другом стали бы сбивать цену на сапоги, стали бы их отдавать не то что за 20 аршин холста, а и за 15, так что, наконец, их ремесло стало бы невыгодным, и меньше народу стало бы заниматься им; тогда цена на сапоги опять поднялась бы, потому что сапог стало меньше. Если бы ткачи обманывали сапожников, столяров, хлебопашцев и др., то и тут было бы то же. Народ приналег бы на ткачество, заготовил бы слишком много холста, и холст подешевел бы настолько, что невыгодно бы стало заниматься этим ремеслом. В конце концов, и выходит, что так или иначе, а товары стали бы ценить по тому времени, какое затрачивается на их приготовление. Стало быть, по-настоящему, обмениваясь товарами, обмениваются разными услугами, т.е. примерно одинаковое время работают друг на дружку.

Да как же иначе и могут цениться товары? На первый взгляд иному покажется, что товары могут цениться по той пользе, которую они приносят людям: чем полезнее товар, тем больше за него и дадут. Но если бы товары ценились по пользе, то ничего бы не вышло из этого, кроме путаницы. Сегодня за сапоги иной рад втридорога дать – очень уж холодно босиком бегать, а завтра ему же сапоги и даром не нужны он вчера ведь пару купил. Да и как узнать, какой товар полезнее, какой нужнее? Сегодня мне сапоги нужны, завтра холст. Сегодня мне хлеб даром не надо, а завтра мне и хлеб, и сапоги, и холст понадобились. Воздух или вода всем нужны, всем необходимы, а никто за них денег не платит, потому что и воздух, и воду человек добыл не своим трудом, а достались они ему даром от природы. Но за эту же воду приходится платить деньги, если для того чтобы добыть ее, надо употребить труд. Например, в городах за воду приходится платить водовозу или за водопровод. Значит, и приходится ценить товар по тому труду, который затрачен на их добывание или производство.

Хорошо. Но представим себе такой случай. Наш сапожник, который хочет обменять сапоги на холст, любит выпить, и с пьяных глаз провозился над сапогами не два дня, как следовало, а целых четыре. И вдруг он вздумал бы на этом основании запросить ткача не 20 аршин, а 40 аршин. «Я, мол, работал сапоги четыре дня, так и ты подай мне за сапоги столько холста, сколько ты сработал в четыре дня. Отдай 40 аршин холста!». Тогда всякий, конечно, сразу осадил бы нашего сапожника: «Ты бы, милый человек, побольше глаз заливал, да на печи лежал, тогда бы и десять дней одну пару проработал, а потому поищи себе такого дурака, который бы тебе за них сто аршин холста отвалил. А я уж лучше обменяюсь с таким сапожником, который сапоги работает всего два дня и возьмет с меня за них 20 аршин холста». Так сказал бы ткач, и сапожнику пришлось бы отдать свои сапоги за 20 аршин холста, если он не хочет тащиться с сапогами обратно домой. Значит, сапожник был неправ, когда, провозившись над парою сапог четыре дня, хотел получить за них не 20 аршин, а больше.

Итак, наш сапожник должен оценить свой товар не по тому времени, которое он сидел за сапогами, а по тому, какое действительно необходимо, чтобы сшить пару сапог. Если все сапожники шьют по паре сапог в два дня, то и его сапоги будут цениться трудом в два дня, хотя бы случайно он потратил на них и больше времени.

Словом между нашими ремесленниками при обмене, товары ценятся по тому времени, какое необходимо для их производства, или, как говорят, ценность товаров измеряется количеством труда, который необходим для их производства. Это правило надо запомнить, без него невозможно понять все хозяйственные порядки, от которых так горько приходится рабочему люду.

Глава 3. Деньги

Сапоги и холст, как мы видели выше, обменивались так, что в обоих этих товарах заключалось одинаковое количество труда. (Так оно и было в первое время, когда между людьми был простой о6мен товарами. При помощи этого обмена люди работали друг за дружку, оказывали обоюдно друг другу услуги, так, чтобы никому не было обидно (один за другого работал приблизительно столько же, сколько и тот на него)).

Пара сапог, на производство которой нужно было употребить два дня труда, обменивалась на 20 арш. холста, на производство которых нужно было употребить тоже два дня обмениваемых друг на друга так, чтобы в обмениваемых товарах заключалось одинаковое количество труда. Так, например, если на производство 4 пудов пшеницы нужно употребить 2 дня, на пару сапог тоже 2, на 20 арш. холста – 2 дня, на 5 арш. сукна – 2 дня, на зеркало – 2 дня, то все эти товары можно было обменять один на другой, так что за пару сапог можно было получить 4 пуда пшеницы или 20 арш. холста, или 5 арш. сукна, или зеркало. А если нужно сбыть зеркало, то его можно обменять на 4 пуда пшеницы, или на 20 аршин холста, или на 5 аршин сукна и т.д.

Теперь представим, себе такой случай. Нашему сапожнику нужен холст. Сшил он сапоги и пошел меняться к ткачу. Как на грех, ткач только накануне обзавелся сапогами и ни за что не соглашается отдать холст за новые сапоги. «Куда мне две-то пары, мне вот жене на платье надо; кабы у тебя какая материя подходящая была, так, пожалуй, обменял бы». Делать нечего, идет сапожник к другому ткачу, к третьему – та же история: никому сапоги не нужны, никто не хочет их брат – чего им зря лежать. Жалеет сапожник, что он не хлебопек; хлеб – товар ходкий: и сегодня ешь, и завтра есть нужно; хлеб легче, чем сапоги, обменять на какой-нибудь другой товар. К счастью хлебопек согласился обменять сапожнику сапоги на хлеб; сапожник пошел с хлебом к ткачу, и тот, дал ему, наконец, холст. Но и хлебопек жаловался на свою судьбу: правда, его товар всем нужен, без него не обойдешься; да все-таки иной раз и хлеб сбыть трудно – у скотовода и есть, например, корова, которая нужна хлебопеку, и хлеб ему каждый день нужен, да только много хлеба за корову-то брать приходится, а куда же черствый хлеб накоплять. Не легче на этот счет и скотоводу – скот тоже всем нужен, и не черствеет он, как хлеб; да нужны, скажем, ему иголки, так, как же иголку на корову или овцу выменять? За них ему такую уйму иголок отвалять, что в целую жизнь их не исшить. Значит, выгоднее и удобнее всего меняться тому, у кого на руках самый ходкий товар: на него всякий согласится меняться; если он ему сейчас не нужен, то его можно приберечь; особенно, если этот товар не скоро портится и легко делится на части – тогда и маленькую, и большую вещь можно на него выменять. Такой товар – все равно, почитай, что наши деньги: на него можно все купить и все продать. Все норовили сначала выменивать свои товары на этот товар, a потом уж на него, выменять все, что самому нужно. Такой товар, таким образом, становился понемногу средством обмена.

Когда явились деньги, легче стало знать и ценность всех товаров, легче стало сравнивать их по ценности друг с другом. Все товары стали прикидывать на деньги. Это все равно, как если взять весы. Каково было бы сравнивать между собой по весу два камня, во сколько раз один тяжелее другого? А как прикинешь на железные гири, на пуды на фунты, так дело и выйдет, как на ладони. Деньги так же служат для измерения ценности, как гири для измерения веса.

Но, ведь, гирями потому и можно взвешивать другие вещи, что гири сами имеют вес. Так и деньги. На них только потому можно прикидывать ценность других товаров, что деньги сами имеют свою ценность. Они делаются из серебра и из золота, а это – ходкие товары. Серебро не только в деньгах ценно. Серебряная посуда, серебряные украшения пошли в ход раньше, чем из серебра стали делать деньги. Из серебра только потому и начали делать деньги, что серебро – товар стойкий в цене, надежный, в малых частях имеет большую цену, не портится и т.д. – словом, удобный для обмена товар.

Если для того, чтобы добыть из земли кусок серебра в 4 золотника, нужно употребить один день труда, а для того, чтобы сделать шапку, нужно употребить тоже один день, то ценность шапки будет такая же, как и ценность куска серебра в 4 золотника. Из этого куска серебра делают монету в один рубль. Вот и говорят, что ценность шапки – один рубль. Так-то и появились деньги. Из этого мы видим, что деньги – такой же товар, как и прочие товары. Ценность их тоже измеряется количеством труда, какое нужно употребить на то, чтобы добыть металл из земли и обработать его. А так как металл – товар прочный, с постоянной ценностью, то к ценности его прикидывают ценности других товаров, и товар-металл превращается в деньги. Когда я прикидывал ценность товаров к ценности пшеницы, я говорил, что 20 арш. холста, или 5 арш. сукна, или пара сапог стоят 4 пуда пшеницы. А когда я прикидываю ценность товаров к ценности денег, я говорю, что 20 арш. холста, или 5 арш. сукна, или пара сапог стоят 4 рубля (4 куска серебра). Значит, деньги – это такой товар, который показывает ценность других товаров, или деньги – это мерило ценности товаров.

На рынке деньги показывают ценность товаров и заменяют собой все другие товары при обмене (какой товар захотел, такой и купил на деньги), т.е. служат средством обмена товаров. Деньги – такой же товар, как и прочие товары, ценность они имеют только потому, что нужно употребить труд на добычу металлов из земли. Только поэтому на рынке за них можно получить всякий товар. И в самом деле, никто не захочет обменивать свой товар за журавля в небе или конфетную бумажку, которая не имеет никакой ценности. Ладно. Но как же с бумажными деньгами быть? Бумажные деньги делать легко: в один день можно наделать десятки тысяч рублей, а на рынке можно за них получить такую груду товаров, в которой заключаются целые годы труда. Выходит, что ценность денег вовсе не зависит от того, сколько потрачено труда на их производство? Выходит, что в бумажных деньгах есть какая-то особая сила, если за них можно получить в обмен сколько угодно товара, в то время, как сами бумажки имеют грошевую ценность. Погодите малость. Может быть, и здесь доберемся до самой сути. Когда добыто золото и серебро из самой земли и как следует, обработано, то его развешивают на разные куски и делают из него монеты: червонцы, рубли и проч. Если, примерно для того, чтобы добыть кусок серебра и сделать из чего монету рубль, нужно потратить один день труда, и на производство рукавиц или шапки тоже один день труда, то ценность шапки или рукавиц тоже будет 1 руб. серебра. Рубль пущен в обмен. Пошел он гулять по рынку. Обернется он в тысячах рук, побывает в тысячах карманов. Погуляет он эдак с десяток лет, смотришь, – наш рубль весь свой вид потерял. Исцарапан он; изуродован, орел стерся; а на решке едва разберешь надпись: «Монета рубль серебром». Прикинешь его на весах, а он четвертую часть своего веса потерял. Значит, против старого в нем серебра на четвертую часть меньше, поэтому и ценность истертого рубля должна быть на четвертую часть меньше. А выйдешь на рынок, такую же шапку или рукавицы купишь, что за старый, что за новый рубль. Что же это значит? А вот что. Шапочник, который продает шапку за истертый рубль, хорошо знает, что в этом рубле серебра меньше, чем в новом, и что поэтому он за свою шапку возьмет не полную ценность (не 4 золотника, а всего лишь 3). Но шапочник рассуждает так: «Мне из этого серебра не серьги делать; все равно мне, сколько в нем серебра. Мне бы на нем только знак был («монета в рубль»), а там я завтра куплю на него пуд пшеницы или рукавицы». Так как главная служба денег состоит только в том, чтобы показать ценность и служить средством обмена, то на рынке, как будто по уговору, обращают внимание только на надпись на деньгах, а из чего они сработаны, оставляют без внимания. Не все ли равно, будет ли на камешке написано «рубль» или на тряпке? Лишь бы на рынке все признавали, что это – рубль, и можно бы было за него получить шапку или рукавицы. Вот на этом-то основании и возникают бумажные деньги. Правительство велит отпечатать бумажки с надписью: «один рубль» серебр., «три рубля» сереб. и т.д., а на рынке все должны признавать их как будто за настоящие серебряные монеты. Все это возможно лишь потому, что товар-деньги, должен показывать ценность других товаров. А показывать ценность других товаров может так же хорошо бумажка, как и кусок серебра. Таким-то образом, мало-помалу на рынке от товара-денег остается только знак их ценности, напечатанной на бумажке – бумажный знак, или бумажные деньги. А металлические деньги лежат в складах, чтобы не истирались в обращении. Вместо них ходит по свету бумажка. На ней, поэтому, и написано: «По предъявлении выдается из разменной кассы государственного банка столько-то рублей серебряной или золотой монетой». Бумажные деньги – это свидетельство на настоящие серебряные золотые. Потому-то они и ценятся. А если бы завтра какой-нибудь царь размотал все серебряные или золотые деньги, которые хранятся в подвалах вместо выпущенных бумажных денег, то вышла бы настоящая беда. Нужно нашему купцу купить заграницей товар. Заграницей нашим бумажкам не очень-то верят. Если там прослышат, что в русской казне настоящих-то денег стало жилковато, так там живо наш рубль в половину прежней цены не станут ценить. Им подавай настоящее золото или серебро. Бросится наш купец в государственный банк, просить вместо тысячи бумажных денег сто тысяч золотых, бросится другой, бросится и третий, и четвертый. Выходит так, что менять-то дальше и нельзя. Выплыл обман наружу. Оказывается, что бумажных денег наготовлено видимо-невидимо, благо цена им дешевая, а настоящие поразмотаны. А без обмена на настоящие деньги бумажке цена ломаный грош. Казна должна признаваться, что дела ее нетисты. Перестает выдавать за бумажные деньги ровным счетом золото и серебро, а выдает только 60-70 копеек, а то и полтинник за рубль. Все равно, что промотавшийся купец, который надавал векселей, а потом обанкротился.

Простые и серые люди частенько и не смекают, какая здесь хитрая механика скрыта. Иной раз, охают они – неведомо с чего, вдруг все товары подорожали. А оказывается не товары подорожали, а деньги подешевели. Выпушено из казны много бумажек, разобрали их легковерные люди, а потом и оказалось, что казна поступала неправильно, что она выпустила бумажек сверх своих средств, что заграницей об этом уже пронюхали, что за бумажку нашу дают меньше, чем прежде, всяких товаров; а начали дорожать заграничные товары, понемногу начинают дорожать и наши.

Так-то вот частенько и в России надувала царская казна своих подданных. Если взять теперь старые золотые пятирублевки, да посравнить с нынешними, так нетрудно увидеть, что в старых золота больше и стоят они дороже, хоть и написана на них та же цена. А если взять да разобрать подробно, как явились настоящие и бумажные деньги, да как менялась их ценность до наших дней-то и окажется, что все это было сплошным незаметным обиранием казной своих подданных. Не трудно будет увидеть, что фальшивые монетчики своего ремесла сами не выдумали, а только переняли у иных высших особ. Разница только та, что одних в Сибирь ссылают, а другие живут в почете, щеголяют в шелку да бархатах, сладко пьют и едят и на честных людей еще свысока поглядывают.

Итак, металлические деньги – это такой товар, который показывает ценность других товаров, служит мерилом ценности и заменяет собою при обмене все другие товары – служит средством обмена товаров. Бумажные же деньги – это знак ценности металлических, которые с общего согласия (вольного или невольного) служат вместо них средством обмена. На этом мы покончим с деньгами.

Спрос и предложение. Конкуренция.

До сих пор мы предполагали, что товары продаются на рынке или обмениваются сообразно их стоимости, т.е. сообразно тому количеству труда, какое затрачено на их производство. Это должно было бы быть так, но на самом деле товары на рынке продаются то выше их настоящей стоимости, то ниже. Посмотрим, как это происходит. Сапожник сшил пару сапог в 2 дня. При продаже он должен получить за них 4 рубля серебром, в которых также заключается ровно 2 дня труда. Выносит он сапоги на рынок. Случилось так, что на этот раз на рынок вынесено было мало сапог, а покупателей на них оказалась целая прорва: шли тем местом солдаты в поход; казенные сапоги у них были на бумажных подошвах; пришлось им свои сапоги заводить. Местные сапожники такого случая не ожидали и не приготовили лишних сапог для нежданных гостей. Накинулись солдаты на нашего сапожника: «Что стоит сапоги?» – 4 рубля. Один солдат взял уж было сапоги и полез в карман за деньгами, как тут другой кричит сапожнику: «Стой, лишний гривенник набавлю, отдай мне сапоги: совсем босой хожу!» – «Коли так, набавлю четвертак!», – кричит третий. – «Четыре с полтиной!» – «Получай 5 рублей!». Крик поднялся со всех сторон; наш сапожник ошалел и только озирался по сторонам, как волк, которого накрыли в овчарне. А тут уж какой-то солдат сует пятишницу в руки и берет сапоги. зажал наш сапожник бумажку в руки и, как оглашенный, пустился домой. Рад. Вместо четырех рублей неожиданно-негаданно получил пять. Прослышали об этом случае другие сапожники и думают себе: «Лишний рубль за каждую пару сапог платить! Дай, приналяжем!». Приналягли и к следующему рынку целую гору сапог навалили: рассчитывали по 5 руб. за пару получить. Ан, не тут-то было! Солдат давно и след простыл. Остались одни обыкновенные покупатели, которым столько сапог не требуется. Сапожники носы повесили. А покупатели смекнули, что теперь на их улице праздник: можно будет поприжать сапожников. Подходит покупатель к одному из них: «Что стоят сапоги?». Сапожник видит, что теперь уж не до того, чтобы 5 руб. запрашивать, как в прошлый раз было, и говорит настоящую цену: «Четыре рубля». – «А 3 руб. не возьмешь?» – «Помилуй, – чуть не плачет сапожник, – сам знаешь, я два дня над сапогами работал, а ты всего 3 руб. даешь. Есть ли в тебе Бог?» – «Ишь ты, туда же кобенится! – смеется покупатель, – много ноне вашего брата налезло! И 3 рубля-то напроситесь!». Вспомнил тут сапожник, что у него дома семья сидит без хлеба, и рассудил, что, если он не отдаст сапоги за 3 руб., то другой сапожник отдаст, а сам он без хлеба останется. Делать нечего, отдал он сапоги за 3 рубля. Так же должны были поступить и другие сапожники, кому крайность была. А у кого хлеб был в запас, тот придержал сапоги. Увидели сапожники, что чересчур много сапог стало. Если продолжать дальше работать, то придется все за 3 руб. продавать. И вот они сократили производство: кто ушел в другое место, кто за другое дело взялся, более выгодное. Товара стало меньше на рынке. Сапожники приободрились и перестали уступать сапоги за 3 руб., покупатели должны были платить дороже. Мы видим, что один раз сапоги продавались дороже своей настоящей ценности, а другой раз ниже. Ценность сапог оставалась одна и та же (т.е. 4 руб., 2 дня труда); но рыночная цена этих сапог (за сколько сапоги продавались на рынке) бывала разная: раз она была 5 руб., а другой – 3 руб. Отчего же это происходит? А вот от чего. В первый раз сапог было мало на рынке, а покупателей много. Требование, спрос на сапоги был велик, а вынесли их мало, предложение было мало. Всякий покупатель старается перебить у другого товар и для этого набивает цену, – цена товара и увеличивалась. Всякий солдат прекрасно знал, что настоящая ценность – всего 4 руб. Но он видит, что охотников на сапоги много, и набивает цену, чтобы за ним остались сапоги. Не босиком же ему ходить! Во второй раз, наоборот, сапог было много, а покупателей мало, – предложение велико, а спрос мал. Всякий из продавцов старается найти какой-нибудь выход и для этого сбавляет цену ниже ценности товара. Сапожник помнит хорошо (горбом своим), что ценность сапог 4 руб., но он видит, что охотников на сапоги мало, а продать сапоги ему нужно во что бы то ни стало. Не с голоду же помирать. И вот цена и падает до 3 руб. В первый раз при большом спросе и малом предложении перебивали друг у друга товар покупатели, или, как говорится, конкуренция происходит между покупателями, и цена товара увеличилась. Во второй раз, наоборот, при малом спросе и большом предложении конкуренция происходит между продавцами, и цена товара упала. Когда цена на сапоги поднялась до 5 руб., увеличилось и производство их. Значит, когда увеличился спрос, увеличилось и предложение. С увеличением предложения цена уже не могла стоять на 5 руб., потому что произошла конкуренция между продавцами и цена должна была упасть. Но, когда цена упала чересчур низко, т.е. спрос уменьшился, сократилось производство, и предложение тоже уменьшилось. Произошла конкуренция между покупателями, и цена опять поднялась. Когда цена сапог увеличилась выше их настоящей ценности (с 4 р. до 5 р.), то увеличилось после того и предложение их, и конкуренция продавцов сбила цену. А когда цены упали ниже ценности (с 4 р. на 3 р.), уменьшилось предложение, и конкуренция покупателей возвысила цену. Это нам ясно показывает, что конкуренция стремится приблизить цену товара к его настоящей ценности (количеству труда, потраченного на его производство). Если цена подымается выше ценности, то цену сбивает конкуренция продавцов, а если цена упадет ниже ценности, то ее поднимает конкуренция покупателей. Из этого же положения следует, что если на рынке спрос и предложение равны, то рыночная цена равна ценности товара. Если на рынок вынесено сапог как раз сколько требуется, и если ценность сапог 4 руб. пара, то покупателям нет надобности набивать цену, чтобы добыть себе сапоги – ведь сапог на всех хватит; так же точно продавцам нет надобности сбивать цену товара, чтобы продать его, так как на их товар есть спрос, и он будет продавать.

Итак, от того что люди ведут отдельные хозяйства, происходит обмен товаров; по этой же причине они не могут знать, сколько кому в данное время нужно предметов, а потому и получается неравномерность спроса и предложения, а от неравномерности спроса и предложения происходит конкуренция то между покупателями, то между продавцами. Конкуренция покупателей повышает цену, а конкуренция продавцов понижает. Вообще же конкуренция приближает рыночную цену товаров к настоящей ценности, стремится уравнять спрос с предложением. В дальнейшем изложении выяснится, какое влияние имеет конкуренция на хозяйственные порядки общества, и каким образом она постоянно приводит рабочих к голоду, нищете и всяким бедствиям.

«Рабочие руки»

Во всех беседах об обмене товаров, которые мы вели до сих пор, мы делали предположение, что обменивают и продают товары сами производители этих товаров. Ткач продает холст, который соткал на собственном станке из собственной пряжи; земледелец продает пшеницу с земли, которую он вспахал собственным плугом, засеял собственным зерном и т.д. То ли мы видим на самом деле? Шелка, ситцы, сукна продают фабриканты, которые к этим товарам и пальцем, может быть, не притронулись. Пшеницу продает помещик, который, пожалуй, и в глаза не видал, как она растет. Куда же девались производители этих товаров? Где же, они, «Божьи работники», эти ратники труда, кровью и потом которых пропитаны все эти богатства?.. Здесь они, здесь! Не обходится без них дело на рынке. Вот они, Божьи работники, оборванные, голодные они кучей толпятся на рынке. Они тоже вынесли на рынок, но не товары, которые они сработали своими руками, о, нет! Всякие фабриканты и помощники уже давно распорядились этим товаром, как своим добром. Работники торгуют другим товаром: они вынесли на рынок, на продажу свои «рабочие руки», свою силу. Как же это произошло, что от работников отняли продукты, которые произведены их трудом? Почему они выносят на рынок не этот продукт, а «рабочие руки»?

В 1861 году произошло освобождение крестьян от крепостной зависимости. Праздник был для всей Руси! Хвалили и славословили царя-освободителя, который возвратил крестьянам их прежнюю волю. Ну, а земля как? Освободили ли землю от помещиков и отдали ли ее крестьянам? Нет! Земля признана собственностью помещиков и пошла на выкуп. Помещики отрезали крестьянам самую плохую землю, заставили платить за нее выкуп, а себе оставили самые лучшие земли. Наделы крестьянские были рассчитаны так, чтобы крестьянину нечего было делать на них. Наделы были меньше, и крестьянам приходилось нанимать землю у помещиков. Понятно, что же может сделать крестьянин с наделом в 2 десятины в черноземной полосе, которая к тому же отрезана в нескольких местах? Вследствие увеличения населения, земельные участки крестьянам становятся еще меньше. А так как платежи несоразмерно велики, то становится невыгодным держать землю. Все, что получит крестьянин со своего надела, уходит в казну, а самому приходится умирать с голоду. И вот опять, как в прежние времена, народ принужден бежать с земли, которую прибирают к рукам всякие кулаки и мироеды. Но куда же деться тем, которые бросили свои земли? Незанятых мест теперь нет, нельзя им устраивать, как в прежние времена, большие земледельческие общины. И вот волей-неволей безземельные крестьяне должны попасть в батраки к помещику или, если случится, поступить на фабрику. Попавши к помещику в батраки, крестьянин обрабатывает тем же мужицким плугом ту же прадедовскую землю, которую испокон века обрабатывали мужицкие руки. Но продукт батрацкого труда достается не батраку, а попадает в помещичьи амбары. Батраку же остается только жалкая заработная плата, которою он едва может содержать себя и свою семью. Вот почему на рынке помещик-землевладелец продает пшеницу, над которой не он трудился, а батрак-земледелец продает этому же помещику «свои руки», которыми будет возделано много пшеницы... для помещика же.

Мы только что видели, как производитель-земледелец обращен в «рабочие руки» для помещика. Теперь посмотрим, что сделалось с производителем-ремесленником.

Является в город, например, какой-нибудь слесарь; он имеет с собой все инструменты, живо устраивает себе мастерскую и начинает работать. Работник он хороший, живется ему не худо. Но вот случается с ним беда: он оступился и сломал себе ногу. Работать нет возможности, а есть надо. Тогда съедает он запас, который был у него на черный день, а работать все еще нельзя. Что же ему дальше делать? Приходится пустить в продажу инструменты. Пролежал он несколько месяцев, а когда, наконец, поднялся, инструменты были уже проданы, работать стало нечем. Идет наш слесарь к знакомому своему слесарю, чтобы взять у него на время инструменты и попросить не передаст ли он ему какую-либо работу, так как у того заказов было всегда много. Но, на беду, этот знакомый слесарь оказался «умственным человеком». Он сразу сообразил все положение и говорит нашему слесарю: «Нет, милый человек, инструментов я тебе не дам, а вот что сделаем: заказов у меня много, становись и работай! Я тебе буду платить сколько следует, но товар, который ты сработаешь, будет мой!». Очень хорошо даже понял наш слесарь, куда гнет умственный человек, да делать нечего: не пропадать же. И становится он за работу у своего изворотливого знакомого. Умственный слесарь не даром подвел всю эту механику. Он получал на своем работнике барыш и еще больше разохотился на чужой труд. И начинает он выискивать таких слесарей, которые инструментов лишились, чтобы залучить их к себе. И конечно находит. Потому что мало ли бывает случаев, которые могут выбить из колеи ремесленного человека. Умственный слесарь всех залучает к себе. Он расширил мастерскую, прибавил инструментов, и работа у него идет на всех парах. Сам он уже давно перестал работать, потому что ему некогда: ему надо вести свое заведение. Он уже знает, что заведение это следует называть мануфактурой, и на товаре своем велит выбивать клеймо: «Мануфактура (примерно) Петра Калупаева». Мануфактура – это такой способ производства товаров, при котором известное число работников-ремесленников производят товары в хозяйской мастерской, хозяйскими инструментами и из хозяйского материала, причем продукт их труда вполне поступает их хозяину, ремесленники же получают плату. Хозяин мануфактуры уже капиталист. Он затрачивает капитал, нанимает мастерскую, покупает материалы и инструменты, чтобы посредством чужого труда получить больше капитала, получить барыш. Дела у него идут хорошо. От трудов праведных брюшко у него округлилось, он принял внушительный и осанистый вид, и величают его теперь «Ваше степенство». Он часто посещает храм Божий, ставит пудовые свечи святым угодникам, – это в благодарность за то, что милостивы к нему, награждают его не по заслугам всяким богатством. А что тем временем рабочие его мануфактуры проклинают день и час его рождения за то, что они работают до изнеможения и едят впроголодь, – это ничего! На том свете за это сторицей им воздастся.

Теперь посмотрим, как должна была повлиять мануфактура нашего «умственного человека» на слесарей-одиночек, которые работают от себя. В мануфактуре «умственного» слесаря работают, примерно, 10 человек. Для них ему приходится содержать одну мастерскую. А вольные слесаря должны каждый для себя нанимать отдельную мастерскую. Значит, хозяин мануфактуры против вольных слесарей выгадывает на наемной плате за мастерскую, отоплении и освещении. Но это не все. Всякий вольный слесарь должен иметь полный комплект инструментов, если хочет работать хорошо. Но у него часть инструментов остается без дела; если он работает на наковальне, то напилки его лежат без дела. А «умственный» слесарь в своей мастерской распоряжается иначе: пока одни рабочие приготовляют свои замки начерно, другие отделывают свои начисто; и инструменты, таким образом, никогда не остаются без дела. Значит, и в инструментах он выигрывает значительно против вольных слесарей. Но и это не все. Слесарь-одиночка, который работает свои замки, должен, прежде всего, отковать части замка, потом должен пригнать их и отделать начисто, наконец, должен сработать весь замок. Таким образом, он должен переходить от одних инструментов к другим и тратить много времени даром. Если работать одним инструментом, то, приладившись в начале работы, можно уж целый день работать хорошо и скоро. А если менять часто инструменты, то всякий раз надо прилаживаться и терять на это много времени. «Умственный» слесарь видит все неудобства такого постоянного перехода от одних инструментов к другим; и, заботясь о своей выгоде, он устраивает другой порядок в своей мануфактуре. Он говорит: «Полно вам шляться из кузницы в мастерскую и обратно. Пусть трое из вас работают в кузнице части замка начерно, пятеро отбеливают их начисто, а двое собирают замки». Словом, он вводит в мануфактуре «разделение труда». Мануфактурное разделение труда делает сам труд более производительным. 10 вольных слесарей, работая каждый отдельно, пять замков в день, сработают 50 замков, а 10 мануфактурных слесарей, работая вместе, сработают хозяину 60 или 70 замков в день.

Выносит мануфактурист на рынок свои товары, а вольный – свои. Товары у них одинаковые, но ценность у них разная. У мануфактуриста каждый рабочий делал по 7 замков в день, а вольный слесарь только по 5. Понятно, мануфактурист может продавать свои товары дешевле. Происходит конкуренция между мануфактуристами и вольными слесарями, которая понижает цену замков. Вольные слесари должны продавать их по той же цене, как и мануфактурист. Иначе у них никто не станет покупать товаров. Понятно, что они в конце концов должны разориться и бросить самостоятельное ремесло. Имея за собой вышеуказанные выгоды, мануфактурист убивает конкуренцией мелкое ремесло, лишает ремесленников орудия производства, делает из самостоятельных ремесленников чужих батраков.

Но мануфактуры конкурируют не только с мелким ремесленником, они конкурируют также между собой. Чем больше мануфактура, тем больше она получает выгод сравнительно с мелкой мануфактурой, от меньших затрат на орудия производства и от большего разделения труда. Следовательно, чем больше мануфактура, тем труд ее производительнее, тем дешевле она может продавать товар. Между крупной мануфактурой и мелкой происходит постоянная конкуренция, и крупная мануфактура должна побивать мелкую, точно так же, как мелкая побивает мелкое ремесленное производство. Конкуренция мануфактур выражается в том, что каждая мануфактура старается заполнить рынок. Для этого она старается продавать товары как можно дешевле. Дешевле же она может продавать только тогда, когда на производство их меньше будет затрачивать человеческого труда. И вот мануфактурист старается все больше и больше усовершенствовать производство. Являются машины. Мануфактурист, устроивший себе паровой станок, уже не нуждается в ремесленной ловкости ткача и заменяет его чернорабочим, так как присматривать за паровым станком нехитрая штука, а чернорабочему платить нужно меньше чем ремесленнику. Является фабрика. Производительность труда при фабричном производстве больше, чем при всяком другом. Какой-нибудь кузнец-ремесленник может сделать, примерно, 600 гвоздей в день, а чернорабочий на фабрике может их сделать несколько тысяч. Понятно, машинные гвозди будут гораздо дешевле ремесленных. Вообще фабрика побивает мелкое ремесло и мануфактуру и открывает свои двери чернорабочим, уничтожает потребность в ремесленном производстве. Ремесленники же или вымирают мало-помалу от голода и всяких лишений, или же превращаются в фабричных чернорабочих, в «рабочие руки» для фабриканта.

Посмотрим же теперь, как распоряжаются капиталисты этими «рабочими руками», попавшими в их власть. Посмотрим, как извлекают они из них тот барыш, к которому всякий из них обнаруживает ничем не утолимую алчность.

Всякий капиталист, затративший капитал на какое-нибудь предприятие, конечно, имеет в виду одну только цель – полу­чить барыш. Если бы не эта прибыль, то ни один бы капиталист не вел никаких предприятий . А так как мы видим, что капиталистические предприятия растут, как грибы после дождя, то очевидно капитал дает немалую прибыль, на которую так падки капиталисты.

Откуда же берется эта прибыль на капитал?

Прибавочная ценность

Ходячее мнение гласит, что прибыль происходит от купли-продажи: покупают дешево, а продают дороже, т . е. что прибыль на капитал производится на рынке вследствие обмена. Посмотрим, верно ли это. Фабриканту ситцев нужно купить себе, примерно, паровой ткацкий станок. Он вывозит на рынок ситцы, в которых заключается 500 дней труда и настоящая ценность которых, примерно, 500 руб. Происходит ли на рынке новая ценность оттого, что фабрикант продает свои ситцы? Конечно, нет. У фабриканта была товарная ценность на 500 руб., и у покупателя денежная ценность на 500 руб. Когда они обменялись между собой, то на рынке по-прежнему осталось ценностей на 1000 руб., и от обмена не прибавилось ценностей ни на медный грош. Откуда же взялась прибыли фабриканта? Положим теперь, что всякий фабрикант продает свой товар дороже его настоящей стоимости. Наш фабрикант продает свои ситцы не за 500 руб., а за 600 руб. Когда совершится сделка, новой ценности от нее на рынке все-таки не прибавится. Было ценностей на 1100 руб. 500 руб. товару у фабриканта и 600 руб. денег у покупателя, столько же и осталось. Только теперь у фабриканта ценностей на 600 руб., а у покупателя на 500 руб. Ценностей осталось столько же, сколько и было, но фабрикант получил на 100 руб. лишних ценностей. Может быть, эти 100 руб. и составляют прибыль фабриканта? Ничуть не бывало. Если всякий фабрикант продает свой товар дороже его настоящей ценности, то, в конце концов, никто из них ничего не выгадает. Наш фабрикант получил 600 руб. за ситцы, настоящая ценность которых 500 руб. Он хочет купить ткацкий станок, ценность которого тоже 500 руб. Но фабрикант тоже должен получить за станок дороже его настоящей ценности, т.е. не 500 руб., а 600 руб. Наш фабрикант ситцев, выгадавший на продаже их 100 руб., должен теперь потерять их на покупке станка, без которого ему нельзя обойтись. Таким образом, мы видим, что от обмена не могут получиться новые ценности, что не обмен доставляет капиталисту прибыль на капитал. Но все же фабрикант ситцев должен продать свой товар и должен получить где-нибудь свою прибыль. Иначе он и дело не заводил бы. Действительно фабрикант получает прибыль при продаже своего товара, но не от продажи (обмена). Значит, прибыль на капитал должна производится перед продажей или до обмена. Но так как не с неба же свалится лишняя ценность (прибыль) на голову капиталиста, то остается только возможным допустить, что прибыль на капитал производится во время самого производства товаров. Но производством товаров занимаются «рабочие руки». Следовательно, только эти горемычные руки производят, доставляют прибыль капиталисту. Посмотрим, как это происходит.

Капиталист хотел устроить фабрику ситцев. Он построил здание, закупил машины, выписал хлопок. Но ему нужны еще и «рабочие руки». Без них и свет не мил капиталисту при всех машинах. Мы уже знаем, что «рабочие руки» можно добыть на рынке, наравне с другими товарами. Туда и направляется капиталист свои стопы. Он нанимает «рабочие руки». Что это значит? Это значит, что он покупает у рабочих их рабочую силу на известных срок: на день или на месяц и т.д. Сколько он им платит за нее? Так как рабочая сила продается на рынке, и она – товар, то ценность рабочей силы, как и ценность всякого товара, изменяется количеством труда, какое необходимо для ее производства. Рабочая сила, в противоположность всем прочим товарам, производится в самом теле человека. Для того чтобы человек мог иметь рабочую силу, ему необходимо пить, есть, иметь одежду и жилье; а для того, чтобы добыть все это, необходим труд. Следовательно, ценность рабочей силы измеряется количеством труда, которое необходимо для производства средств к жизни рабочего. Но рабочий смертен, а рабочая сила требуется постоянно. Со смертью рабочего прекращается его рабочая сила, а капиталист может остаться без «рабочих рук». Следовательно, рабочий должен иметь заместителя, который доставит капиталисту рабочую силу. Поэтому ценность рабочей силы измеряется количеством труда, какое необходимо для производства средств в жизни рабочего и его семьи. Эту ценность рабочий получает в виде рабочей платы. Итак, капиталист, будущий фабрикант ситцев, должен уплатить рабочим ценность их рабочей силы. Что же он получает от них за это? Набравши на рынке ватагу «рабочих рук», он ведет их к себе на фабрику и заставляет работать. «Рабочие руки» начинают производить ему ситцы. Фабрикант должен уплатить рабочим ценность их рабочей силы за известное время, а сам получает труд рабочих за то же время. Мы уже знаем, что разделение труда делает труд производительным, т.е. что каждый производитель производит, например, в один день больше продуктов, чем ему необходимо для существования на один день. Рабочий, другими словами, производит больше ценности, чем стоит его рабочая сила за этот день. Если для производства себе пищи, платья и пр. рабочий должен трудиться 6 час. в день, то эти 6 час. труда называются необходимым трудом. 6 час. в день необходимо трудиться рабочему, чтобы выработать ценность своей рабочей силы. Если он работает больше 6 час. в день, то труд его сверх 6 час. будет называться прибавочным трудом. Итак, рабочий день заключает в себе труд необходимый (ценность рабочей силы) и труд прибавочный.

Наш ситцевый фабрикант нанимает рабочих и должен уплатить им ценность рабочей силы за каждый день, т.е. он уплачивает каждый день только за необходимый рабочий труд (6 час.). Если бы рабочие трудились только по 6 час. в день, то они выработали бы лишь столько, сколько стоит их содержание, и капиталист не получил бы никакой прибыли. Он однако заставляет их работать 12 часов в день. Таким образом, он получает от рабочих каждый день лишних 6 часов труда, т.е. 6 часов прибавочного труда, за который он им ничего не уплачивает. Каждый день рабочие в первые 6 часов труда (необходимый труд) вырабатывают ценность своей рабочей силы (то, что они получают от капиталиста в виде заработной платы); а в остальные 6 часов прибавочного труда рабочие производят прибавочную ценность, за которую фабрикант им ничего не платит. Эта прибавочная ценность есть прибыль капиталиста.

Теперь нам станет понятно, отчего капиталисты так плачутся на то, что у них «рабочих рук» мало. Они нужны им для выжимания прибавочной ценности. Величина ее зависит, во-первых, от числа рабочих, работающих на капиталиста; во-вторых, от длины рабочего дня, и, в-третьих, от производительности труда. Чем больше «рук» занято у капиталиста, тем больше получает он прибавочной ценности, тем больше его прибыль. Чем длиннее рабочий день, тем больше прибавочный труд, тем большую прибавочную ценность получает капиталист. Чем производительнее труд рабочего, тем меньше будет его труд на себя, т.е. необходимый труд, и тем больше будет его труд на капиталиста, т.е. прибавочный труд и производство прибавочной ценности. Чистая ценность товара (без материала) состоит из заработной платы и прибыли капиталиста. Отсюда следует, что чем больше заработная плата, тем меньше должна быть прибыль, и наоборот. Из этого видно, что между капиталистом и рабочим должна происходить постоянная борьба. Капиталист норовит удлинить рабочий день и уменьшить рабочую плату, а рабочий стремится сократить рабочий день и увеличить плату.

Мы только что сказали, что если заработная плата увеличится, то прибыль фабриканта настолько же уменьшится. Но, может быть, он может наверстать потерянное, повысивши цену товара? Нет, капиталисту предел положен. Если он захочет поднять цену своего ситца, то конкуренция других фабрикантов не допустит его до этого. Фабрикант должен довольствоваться той прибылью, какая остается на его долю из чистой ценности товара, за вычетом заработной платы и др. расходов. Теперь мы действительно видим, что не от продажи своего товара фабрикант получает прибыль. Прибыль производится раньше продажи, вне рынка, производится прибавочным трудом рабочего, в виде прибавочной ценности. Но только при продаже товара обнаруживается (или реализуется) прибыль капиталиста. Только теперь обнаруживается, что фабрикант в виде своих товаров продает труд рабочих, затраченный в определенный промежуток времени; рабочим же он уплатил не за весь труд, который от них получил, а только за труд, необходимый для их существования, т.е. ценность рабочей силы.

Разобранный нами случай извлечения прибавочной стоимости из «рабочих рук» является наиболее резкой и ясной формой эксплуатации рабочего капиталистом. Действительно, чего яснее! С одной стороны – рабочий, который ничего, кроме своих рук, не имеет, с другой стороны – капиталист, у которого налицо все средства производства. Понятно, что злая необходимость приводит рабочего в лапы капиталиста, который, будьте спокойны, выжмет из него все, что можно. Как ни жестоко и несправедливо такое положение вещей, факт однако тот, что при нем капитал принимает деятельное и прямое участие в производстве: при его помощи строятся фабрики, покупаются машины, заготавливается сырье, распределяется работа, приискивается рынок для сбыта товаров, он же постоянно стремится увеличить производительность труда. Поскольку обладатель капитала принимает прямое участие в производстве, он, как и рабочий, имеет право на долю в продуктах, произведенных совместным трудом. Беда только в том, что благодаря своему положению, капиталист может брать себе львиную долю.

Но есть и такие формы эксплуатации рабочих капиталистом, при которых последний никакого отношения к самому процессу производства не имеет, что однако отнюдь не мешает ему заполучить всю прибавочную стоимость, производимую трудом рабочих. Есть у нас, на Руси, целые деревни, которые живут кустарным промыслом. Кустари – это мелкие ремесленники: слесаря, сапожники и т.п., которые работают у себя на дому, владеют необходимыми для их дела инструментами, но в громадном большинстве случаев не имеют на что купить сырой материал – железо, кожу и т.д., – из которого они выделывают свои продукты. Тут-то и объявляется капиталист в лице городского купца или деревенского кулака. Он говорит злосчастному кустарю: «Есть у тебя чем работать, да не на что сырье купить. Дам я тебе денег на покупку сырья, но за то, уже как хочешь, товар-то свой ты мне сдашь по сходной цене». По горькому опыту знает кустарь, что эта «сходная» цена означает. Но делать нечего, все равно хоть в петлю полезай. Берет он у купца деньги, покупает сырье и на время становится как будто самостоятельным хозяином-производителем. Но это только горькая насмешка судьбы: когда он сработает свой товар и снесет его купцу, которому он должен, то окажется, что в приходе у него будет столько же, если не меньш